20:28 

"Равносторонний треугольник" - миди с ФБ-2013 (Призрак Оперы, 3 левел)

+Lupa+
Эгоистичная веселая сволочь. (с)К. // Все думают, что я - циничная прожженная стерва, а я - наивный трепетный идеалист. (с)Соломатина


Название: Равносторонний треугольник
Автор: +Lupa+
Бета: Bianca Neve, Елена
Размер: миди, 12680 слов
Версия канона: фильм 2004 года (и немного роман Гастона Леру)
Пейринг/Персонажи: Рауль де Шаньи/Эрик (Призрак Оперы)/Кристина Даае, Убальдо Пьянджи/Карлотта Гуидичелли, барон Кастелло-Барбезак/Мег Жири, Ришар Фирмен/Жиль Андрэ, мадам Жири
Категория: гет, слэш, омегаверс
Жанр: романс, драма
Рейтинг: NC-17 (+kink!)
Краткое содержание: разные грани любви
Примечание/Предупреждения: АУ, трисам, омегаверс, три пола, упоминается мпрег. Текст рассчитан на читателей, знакомых с каноном.
Размещение: с разрешения автора и указанием авторства.




Город медленно пробуждался ото сна.
Из-за домов на окраине вставало солнце, и все ночные твари расползлись по норам. Утренний Париж был свеж, умыт и невинен, как монастырь бенедиктинок.
Густой пурпур рассвета плавно перетёк в ярко-алый и цвет благородного янтаря. От возвышающегося над площадью здания Оперы протянулись фиолетовые тени. Утренняя мешанина красок разбежалась под набирающим силу светом и ударила по глазам спящего на крыше театра мужчины.
Тот открыл глаза и потянулся, разминая затёкшие мышцы, бездумно глядя вверх, где безупречную бирюзу неба подминало под себя расплавленное золото — того же удивительного оттенка, что и глаза мужчины. Несмотря на неудобство, он любил спать здесь, под открытым небом, где на него не давила многотонная претенциозная безвкусица Опера Популер.
А ещё здесь ему снились настоящие сны. Не сумятица из серых силуэтов, из которой выстреливали острые жала плетей и грязные ругательства, но настоящие красочные представления. Сегодня ему снилась Кристина, так что утро можно было назвать удачным.
Поправив маску, мужчина сел, подтянув колени к груди и оперев на них подбородок. Восход всегда ассоциировался у него с музыкой: вот и теперь он услышал пронзительную песнь скрипки и ритмичный грохот барабанов. Ещё несколько минут — и воздух наполнится обычным шумом просыпающегося города, который ему не удастся послушать из опасения, что вездесущие рабочие будут тереться у самой двери на крышу, не дав ему незамеченным спуститься обратно, в душный сумрак подземелий.
Ярко-жёлтые глаза мужчины сузились, когда он увидел подъезжающую к театру карету. Лефевр. Пунктуален, как и всегда. Плотнее закутавшись в плащ, Призрак встал и легко спрыгнул с остывшего за ночь медного листа. Оглядев пустую крышу, он по привычке потёр копыто одного из бронзовых коней, отполированное множеством суеверных рук, и канул в темноту чердачного окна.
Сегодня был особенный день — день, когда в Опера Популер наконец-то останется лишь один альфа.



* * * * *

Карлотта Гуидичелли любила нежиться в постели.
Сегодня её, как и всегда в последние лет восемь, разбудил жалобный стон. Сев на кровати и сдёрнув с лица розовую шёлковую маску для сна, Карлотта пихнула в необъятный бок сопящего рядом мужчину.
— Убальдо, прекрати, — прошипела она.
Тот отреагировал тем, что повернулся на другой бок и продолжил нахрапывать. Карлотта вздохнула: это был её крест.
Когда они только начинали свою карьеру в тёплой солнечной Италии, Убальдо Пьянджи был совсем другим. Стройный улыбчивый омега с завораживающе-синими глазами, он покорял всех женщин, независимо от возраста. Его голосу, молодости и красоте с одинаковой страстью аплодировали и совсем юные провинциалки, у которых за душой не было ничего, кроме невинности и крепкого здоровья, и искушённые аристократки, щеголявшие массивными, украшенными гербами кольцами на костлявых морщинистых пальцах.
Но Карлотта твёрдо знала, что Убальдо принадлежит ей — со всем своим обаянием и красотой. Они вместе выкарабкались с самого дна жизни, они знали друг о друге такое, за что любой охочий до сенсаций репортёр с лёгкостью продал бы душу. И им было чертовски удобно вместе: общее дело, любовь к деньгам и никакого риска нежелательных отпрысков. Должно быть, господь просто закрутился в делах, когда забыл признать богоугодным союз женщины и омеги.
Идиллия продолжалась до тех пор, пока на голубоглазого красавчика с ангельским голосом не положил глаз герцог Мартиньяни, чья дурная репутация бежала впереди него. Но, увы, Убальдо не было до репутации никакого дела — он впервые в жизни умудрился влюбиться. В принципе, Карлотта даже где-то его понимала: герцог был привлекателен и порочен. Или, скорее, привлекателен своей порочностью. И всё это не коснулось бы её, если бы проклятый Мартиньяни не оказался столь плодовит. Когда Убальдо явился к ней ночью, бледный и дрожащий, с известием о том, что в его чреве, кажется, возник плод, Карлотта не поверила ушам.
— Как можно быть настолько беспечным?! — визжала она, круша фарфоровых пастушек на каминной полке.
Убальдо стоял и сопел, терпеливо пережидая бурю. А когда женщина немного успокоилась, жалобно прошептал:
— Но ты же примешь его? Я смогу содержать вас обоих… И Паоло обещал помочь.
Карлотта взвилась пуще прежнего. Чтобы она зарубила карьеру из-за того, что кто-то не в силах уследить за собственной задницей?!
— Я не собираюсь портить голос, — заявила она. — Ищи себе другую бабу.
— Мне нужна только ты… — попробовал заикнуться Убальдо.
Но она выставила его вон.
Сейчас она бы сделала всё по-другому. Она бы нашла здоровую женщину, согласную за деньги выносить этот нежеланный плод. Она бы отдала половину состояния, чтобы всё оставалось по-прежнему. Но тогда Карлотта была зла. Она ещё не понимала, что имя её гневу — ревность. И лишь когда Убальдо пропал, её гнев утих, сменившись тревогой и навеки поселившейся в сердце болью.
Он едва не умер тогда, не найдя в себе силы связаться с другой. Время было упущено, плод успел закрепиться, и только мастерство старенького врача спасло Убальдо. Он потерял много крови и навсегда лишился возможности к зачатию — но он остался жив.
Убальдо так и не узнал, сколько слёз пролила Карлотта, баюкая в руках его голову, пока доктор суетился между его ног, сердито гоняя свою помощницу.
— Жить будет, — проскрипел врач, считая пульс, когда всё закончилось. — Но мне пришлось удалить детское место.
— Спасибо вам, — сквозь слёзы шептала Карлотта, понимая, что за этот великий дар ей не расплатиться.
— Ничего… — врач нахлобучил мятую шляпу, кивнул помощнице, подхватившей его саквояж, и направился к двери. — Пусть ест поменьше — и всё будет в порядке.
Вышел страшный скандал.
Едва очнувшись, Убальдо вызвал на бой герцога, и дело удалось замять с большим трудом. В конце концов, кто он был против одного из древнейших итальянских семейств? Им предложили деньги. С единственным условием — они навсегда покинут страну.
К счастью, талант творческого тандема Гуидичелли-Пьянджи был знаменит далеко за пределами легендарной Ла Скала.
— Надеюсь, ты довольна, — рычал на Карлотту Убальдо, узнав о постигшем его несчастии.
Разумеется, он не соблюдал рекомендации доктора: разбитое сердце и чужое предательство сделали своё чёрное дело — Убальдо стал стремительно полнеть.
И самое ужасное в этом было то, что Карлотта не чувствовала себя виноватой. Преданной — да. Грязной — да. Но она всё равно не нашла в себе силы расстаться с тем, кто знал её настоящей.
Постепенно Убальдо привык к тому, что на новом месте звездой сцены стала его подруга. Привык к её испортившемуся характеру. Привык к тому, что она неделями не допускала его до своего тела, предпочитая местных поклонников.
И всё-таки они были вместе.
Карлотта потянулась к болтавшемуся рядом с кроватью шнуру и дернула. Где-то в глубине дома, привлекая внимание горничной, звякнул колокольчик. Спустя десять минут на пороге спальни возникла прислуга, держа перед собой поднос с завтраком.
— И где тебя носило? — прошипела Карлотта, вставая и запахивая на груди халат в восточном стиле, изукрашенный павлинами.
— Доброе утро, синьора, — мягко ответила горничная.
Начинался очередной день на чужбине.



* * * * *

Антуанетта Жири по привычке проснулась рано. В выделенных ей апартаментах было холодно — Лефевр экономил на отоплении, — но женщина любила эту свежую утреннюю прохладу. В конце концов, театр был её домом, единственным после смерти любимого мужа. Антуанетта быстро закончила туалет и оделась. Последний штрих — закрутить длинную косу в тяжёлый пучок, взять трость и отправиться в комнаты балерин.
Она застыла на несколько минут между кроватями, на которых спали её родная и приёмная дочери. Каждый день мадам Жири молилась Всевышнему, чтобы Мег и Кристина смогли вырваться из этого круга, чтобы не стали такими же, как остальные танцовщицы — развратными девками, только и мечтающими о том, чтобы какой-нибудь несчастный омега скинул им своё дитя и обеспечил их до конца жизни.
Только всё это сказки, и у бедняков не бывает крёстных фей.
Покосившись на закутавшуюся в одеяло Кристину, Антуанетта вздохнула. Фей не бывает, но Ангел Музыки к некоторым приходит. Она надеялась, что Эрик знает, что делает. А уж о Мег она и сама позаботится. Она набрала в лёгкие побольше воздуха и сурово сдвинула брови на переносице. Пора было приниматься за работу.
— Подъём! — рявкнула мадам Жири.
Над кроватями поднялись встрёпанные головы.
Жизнь в театре шла своим чередом.



* * * * *

День в Опере начался и покатился по заезженной колее. Скучную до зевоты рутину на некоторое время разбавил приезд синьоры Гуидичелли, которая внесла необходимую толику сумятицы, но даже её деятельная натура не могла противостоять устоявшемуся распорядку. Месье Рейе — пожилой суетливый омега — занял своё место за дирижерским пультом, взмахнул палочкой, знаменуя начало генеральной репетиции…
В самом разгаре за кулисами началась какая-то возня, и Призрак свесился через перила, силясь разглядеть со своего излюбленного наблюдательного поста, что там происходит. На его памяти среди оперного люда находилось исчезающе мало наглецов, осмеливавшихся прервать это почти священное действо. Да ещё в день премьеры.
Предчувствие его не обмануло: Лефевр, который с самого утра скрывался в своём кабинете, вылетел на сцену и бесцеремонным взмахом руки остановил Рейе. Впрочем, повод и впрямь был весомым: новые директора. Призрак всмотрелся в их лица повнимательнее, скривившись от знакомого желтоватого блеска в глазах высокого субъекта. Опять альфа, и наверняка опять будет путаться под ногами. Обнадёживало лишь то, что мужчина был стар и явно давно в союзе со вторым будущим директором. От таких не приходится ждать потрясений. Призрак почти успокоился — конечно, он понимал, что театр не может остаться без хозяина, а пожилая супружеская пара устраивала его куда больше, чем одинокий альфа, преисполненный глупых и бессмысленных амбиций, которые никак не вязались с его полной несостоятельностью как человека искусства и отсутствием чутья на таланты. Возможно, новички — судя по представлению, полные профаны в деле управления театром — и станут новой головной болью, но Эрик не видел в них серьёзных соперников.
Однако затем дело пошло хуже. Следом за стариками на сцену выскочил белобрысый юнец. Призрак спустился пониже, чтобы лучше видеть, и досадливо хлопнул затянутыми в перчатки ладонями по перилам мостков: яркий, почти оранжевый цвет глаз нового покровителя Оперы не оставлял простора для сомнений: перед ним был молодой и сильный альфа. И это уже могло означать грядущие трудности.
Эрик покосился на сгрудившихся в углу балерин, с неудовольствием отмечая оживлённое выражение лица Кристины. Похоже, этот виконт успел своим кратким пребыванием вызвать смятение в неокрепших душах. Но даже сам дьявол, явись он посреди репетиции во плоти, не смог бы отвратить Призрака от намеченного плана. И потому заранее присмотренный задник полетел вниз, рождая в сердцах членов труппы мистический ужас перед всемогущим оперным привидением.
Злорадно ухмыляясь, Эрик ретировался обратно — под самый купол, с высоты наблюдая за суетой внизу. Он не отрицал в Карлотте проблеска таланта, но сегодня ей не суждено было блистать на сцене.
Сегодняшний вечер станет триумфом Кристины Даае.



* * * * *

С комфортом обосновавшись в ложе, Ришар Фирмен пригубил шампанское, не забыв при этом по-хозяйски положить руку на бедро Жиля.
— Ну что, присмотрел себе красотку? — усмехнулся он. Пристрастие мужа к молоденьким девушкам, пожалуй, забавляло его.
Жиль неопределенно взмахнул рукой:
— Тут целый цветник, ей-богу. У меня глаза разбегаются.
Ришар всем видом изобразил понимание. Он, в отличие от Жиля, не слишком-то жаловал всё это обилие плоти: из них двоих именно он любил их покойную жену Мадлен — и именно он когда-то ввёл её в их дом. Но если Жилю нравится развлекаться, то пускай. В конце концов, ему это ничем не грозит.
— Знаешь, я вдруг подумал, что ты согласился на всю эту авантюру с приобретением театра, только чтобы я не заглядывался на женщин со стороны, — доверительно сообщил ему Жиль, наклонившись совсем близко к уху и одновременно вынимая из руки недопитый бокал.
— Не исключено, — хмыкнул Ришар, с легкостью расставаясь с выпивкой. Он вообще предпочитал всем напиткам коньяк. — Если уж я тебя не устраиваю.
— Устраиваешь! — шёпотом воскликнул Жиль. — Но я ничего не могу с собой поделать — при виде этих прекрасных форм просто теряю волю. — И он со значением кивнул головой в сторону сцены, на которой танцевали полуобнаженные девушки в костюмах рабынь.
— Не горячись, выпей вот шампанского, — Ришар придвинул к мужу столик, на котором красовалось ведёрко с бутылью. — Подберём себе красоток и с размахом отметим удачную премьеру.
— Точно. — Жиль наполнил второй бокал, протянул мужу и со звоном чокнулся с ним. — Нам невероятно повезло, что эта Даае умеет не только ноги задирать.
— Как двусмысленно это сейчас прозвучало… — протянул Ришар и сжал руку на его бедре. — Но не забывай, что виконта привёл я.
— А ты напомни, — Жиль явно его поддразнивал.
— Обязательно, — пообещал Ришар и, откинувшись на спинку кресла, постарался отрешиться от фантазий о предстоящей ночи, сосредоточившись на представлении.



* * * * *

Рауль пристально вглядывался в лицо стоявшей на сцене девушки. Он мог поклясться, что уже видел её где-то. Память услужливо подбрасывала смутные образы из детства: он с родителями отдыхает на море; по соседству живёт чудаковатый скрипач с маленькой дочкой; вода обжигающе холодная, он промок насквозь, но в тёмных глазах светится обожание, и это искупает всё.
А потом, когда он переоделся и снова вышел вечером на прогулку, эта девочка сказала, что он настоящий рыцарь. И подарила ему первый поцелуй. Дело происходило на пыльном чердаке, «рыцарь» отчаянно чихал и украдкой вытирал сопливый нос, а прекрасная дама щеголяла заплаткой на стареньком платьице, но в тот момент Рауль со всей ясностью осознал, что эта девочка, Кристина, однажды будет принадлежать ему. Много позже отец объяснил ему, что подобные мысли вполне нормальны для альфы, которому должен принадлежать весь мир…
А тогда они самозабвенно целовались, а потом Кристина отстранилась и удивлённо ахнула:
— У тебя глаза жёлтые. Совсем как у папы.
Рауль сперва не поверил ей, но, разглядывая свое отражение в дешёвеньком карманном зеркальце, которое протянула ему Кристина, постепенно осознал: именно он, а не Филипп станет главой семьи.
Потому что именно он — альфа.
Едва дождавшись конца арии, Рауль сбежал из ложи. Он хотел перехватить Кристину возле гримёрной, хотел снова заявить на неё свои права — потому что до сих пор ни одна женщина не показалась ему достойной носить фамилию де Шаньи. Кроме этой темноглазой красавицы. И плевать, что у неё за спиной не стоит добрый десяток именитых родственников, лично знавших Вильгельма Завоевателя. Зато Рауль был уверен — семейный алтарь покажет, что именно Кристина лучше всего подходит на роль матери его отпрысков. Дело за малым — найти подходящего омегу.



* * * * *

Мег Жири целеустремленно продиралась сквозь толпу, заполонившую коридоры. Она не обращала внимания на полупьяный смех хористок и умело избегала цепких пальцев мужчин, которые, как пчёлы на мёд, слетелись за доступными удовольствиями. Она направлялась прямиком в крошечную часовню, где наверняка скрылась Кристина.
Та и в самом деле обнаружилась в маленькой комнатке: стояла на коленях на холодном каменном полу в своем сценическом костюме, нимало не беспокоясь о сохранности белоснежных юбок.
— Смотри, что мне подарили! — бесцеремонно воскликнула Мег, прерывая безмолвную молитву. Она показала Кристине роскошный букет, из которого торчала визитная карточка.
— Ого! Мег, у тебя появился поклонник? — оживилась Кристина, вставая, чтобы рассмотреть букет поближе.
— Пока не знаю… — смутилась Мег. Она достала карточку, пробежалась по ней глазами и протянула подруге: — слышала про такого?
На визитке — роскошной, с золотым тиснением — стояло лишь имя: барон Кастелло-Барбезак и адрес.
Кристина покачала головой:
— Первый раз вижу. И как он выглядит?
— Я тоже не знаю, — пожала плечами Мег, — букет передал слуга, — пояснила она в ответ на недоумённый взгляд. — Только маме не говори.
— Конечно, — Кристина заговорщицки кивнула. Мадам Жири наверняка бы выкинула цветы и разорвала карточку, узнай она, что её дочь обихаживает какой-то поклонник. Хотя сама Кристина не видела в этом ничего предосудительного. Подумаешь, букет подарили! Они же актрисы, в конце концов, у них и должны быть поклонники.
— Кстати, мама тебя искала, — внезапно вспомнила Мег. — Говорит, гримёрную просто завалили букетами. Поздравляю, Крис, теперь ты тоже звезда. Может, Карлотта, наконец, перестанет опаздывать на репетиции и строить из себя богиню, раз в театре новая прима.
— Ты мне льстишь, — улыбнулась Кристина. — Но если я и правда потесню её на пьедестале, обещаю не орать на хор и костюмеров.
— Знаешь, это самое лучшее обещание, что они могли бы услышать, — заверила её Мег. — Если бы всё зависело от них, этой выскочки бы и духу тут не было.
Девушки дружно рассмеялись и вышли из часовни.



* * * * *

Эрик наблюдал за гримёрной из-за зеркала, едва сдерживая гнев. Этот виконт, благодетель чёртов… позволил себе так запанибратски вести себя с Кристиной. А она, вместо того чтобы выставить вон этого выскочку, расточала ему улыбки. Эрику казалось, что назойливый, раздражающий запах молодого альфы проникает даже в потайной коридор, хотя это, конечно, ему только чудилось. Как и то, что виконт заметил его присутствие, когда неожиданно замер — прямо напротив зеркала — и потянул носом воздух. Современные трактаты по биологии гласили, что альфы не могут ощущать конкурентов, не видя их, а возможности их обоняния сильно преувеличены. Но, тем не менее, Эрик готов был поклясться, что виконт убрался из гримёрной не просто так, а почувствовав присутствие более зрелого и авторитетного мужчины. Пожалуй, надо будет хорошенько его припугнуть — пусть отправляется на другой конец света вслед за Лефевром. Но сейчас это не самое главное…
Проверив в последний раз все факелы, Эрик оглядел себя, пригладил парик и остался доволен. Он мог сколько угодно разыгрывать из себя всемогущего Ангела — да даже и Призрака, но стоило признать: он до чёртиков боится того, что задумал. Потому что Кристина будет рядом с ним, и так велико искушение дотронуться до её бархатной кожи, заглянуть в глаза… и увидеть в них что?
И Эрик ничего в жизни так не боялся, как получить исчерпывающий ответ на этот вопрос.



* * * * *

Спальня Карлотты представляла собой весьма удручающее зрелище — как и холл, через который она пролетела к лестнице на второй этаж, в ярости сбивая со столиков и подставок хрупкие вазочки и статуэтки. Пол был залит водой и усыпан поломанными цветами. В спальне же вообще не осталось ничего целого: даже собственный портрет женщина с неожиданной силой расколошматила о спинку стула.
Прислуга затаилась, не решаясь пойти и убраться, пока хозяйка дома бешеной фурией мечется по своей комнате. А ну как выскочит и разорётся? Да ещё и пощёчин надаёт всем без разбору. Только Убальдо, за долгие годы привыкший к горячему темпераменту возлюбленной, спокойно стоял, опираясь спиной на дверь, и ждал, когда Карлотта выдохнется, расплачется и обратится к нему за утешением.
Но на сей раз всё пошло не так.
То ли удар был слишком болезненным, то ли просто накопилось раздражение, но, когда из глаз Карлотты брызнули долгожданные слёзы, и Пьянджи протянул руки, чтобы обнять её, женщина отшатнулась с воплем:
— Не прикасайся ко мне! Это всё из-за тебя! Я могла бы блистать в Ла Скала, мне не было равных! Убирайся вон… кастрат!
От этих жестоких слов Убальдо задохнулся, будто его ударили в грудь, пошатнулся и на нетвёрдых ногах вышел из спальни. Оказавшись в темноте разгромленного коридора, он позволил себе сползти на пол и закрыть лицо руками.
Наверное, Карлотта не смогла бы задеть его больнее, даже если бы захотела. Потому что он сам повторял это себе почти каждую ночь. И потому что не мог понять, почему эта прекрасная женщина всё ещё цепляется за него — неудачника, ущербного?
Ну вот, теперь она, кажется, прозрела.



* * * * *

Обезлюдевшие наконец-то коридоры оглашало мерное постукивание трости. Антуанетта Жири больше всего любила театр таким — пустым и безмолвным, когда остаёшься наедине с собой. Конечно, до конца он не засыпал, но после привычного дневного шума тишина казалась пронзительной. Дойдя до двери в общую спальню балерин, мадам Жири остановилась и прислушалась. Изнутри доносилось лишь мерное сопение — видимо, после того как она прогнала этого идиота Буке, девицы всё же угомонились. Хотя — и это Антуанетта знала точно — одна кровать сегодня останется пустой.
Мыслями женщина обратилась к Эрику. Она верила, что тот скорее даст вырвать собственное сердце, чем причинит вред Кристине. Но… он совсем не умеет вести себя с дамами, да и вообще с людьми. Он может обидеться и разозлиться на такие пустяки, что Кристина даже не поймёт, почему её таинственный поклонник превратился в дикого зверя. Оставалось только верить и желать им счастья — эти две одинокие души заслуживают его.
Антуанетта малодушно порадовалась, что предметом нежной страсти Эрика оказалась не её родная дочь, и бесшумно повернула ручку двери.
Мег спала на животе, свесив босую ногу с кровати. Мадам оглядела спальню, наклонилась и поправила сползшее одеяло, погладила дочь по голове. Однажды Мег встретит хорошего человека — обязательно богатого, может быть, знатного — и у неё будет всё, что не смогла заполучить сама Антуанетта.
Бросив рассеянный взгляд на стоявшую на тумбочке вазу с цветами, мадам Жири улыбнулась своим мечтам и тихо вышла из комнаты.



* * * * *

В доме Фирменов сегодня не спали, отмечая удачное начало предприятия. Ришар курил кальян, небрежно развалившись на низкой кушетке, в то время как одна из подцепленных ими в Опере девиц, пристроившись рядом, прилежно расстёгивала его рубашку, шарила под ней жадными руками, не забывая целовать его шею и посасывать мочку уха. Усердия и мастерства девице было не занимать, но дело не шло. Ришар подозревал, что на её, несомненно, приятных действиях ему мешают сосредоточиться мысли о Жиле, скрывшемся в спальне в обнимку с бутылкой шампанского и ещё двумя девицами. Иногда Ришар даже завидовал его энергии — в таком-то возрасте! Хотя далеко не факт, что они там предаются разврату: Жиль любил и просто посмотреть, как девушки ласкают друг друга.
Возможно, это была ревность.
Ришар закрыл глаза и попытался представить на месте хористки своего мужа — как тот, давно изучив его пристрастия, прикусывает его соски, жёстко оглаживает бёдра, — и почувствовал прилив возбуждения. Девица издала удовлетворённый возглас и принялась возиться с пуговицами на его ширинке.
Отставив кальян, Ришар приспустил брюки и притянул её голову к своему паху. Пожалуй, за старания девица заслужила награду. Может быть, серьги?



* * * * *

Никогда ещё Мег Жири не чувствовала себя такой счастливой!
Спустя ровно неделю после памятной премьеры — и не менее памятного букета — она, наконец, смогла познакомиться с таинственным поклонником вживую.
После очередного спектакля Мег, привычно проигнорировав сальные ухмылочки и сомнительного свойства комплименты наводнивших закулисье зрителей-мужчин, направилась в общую гримёрную, чтобы переодеться.
В закутке перед ней народу было поменьше, не считая нескольких парочек, откровенно обнимающихся по углам, и куда тише. Однако возле двери девушка с удивлением увидела импозантного мужчину, который явно кого-то ждал. Решив про себя, что это поклонник одной из актрис, которая успела зайти в комнату раньше неё, и подивившись эдакой прыти, Мег только было собралась быстренько прошмыгнуть мимо незнакомца, как вдруг тот обратился прямо к ней.
— Мадемуазель Жири? — мужчина учтиво склонил голову, — позвольте представиться — барон Кастелло-Барбезак.
Мег удивлённо захлопала глазами. Это что, он прислал букет? Машинально протянув руку для поцелуя, она уже гораздо пристальнее вгляделась в мужчину.
Барон был не слишком высок, но над миниатюрной Мег возвышался на целую голову. У него было приятное лицо, украшенное щегольской бородкой, тёмные, похожие на вишни, глаза и тёмные же волосы. Омега. Не дав себе возможности разочароваться этим фактом, Мег подумала, что оно и к лучшему: если дело дойдёт до чего-то серьёзного, ей это ничем не будет грозить. Про себя Мег решила, что Барбезак ей, пожалуй, нравится.
— Прошу простить мне эту дерзость, но я не знал, как ещё подойти к вам, — произнёс барон, не выпуская её руки. — Ваша красота лишила меня покоя, мадемуазель Жири.
— Магали, — улыбнулась Мег, — можете называть меня Магали.
— О, я польщён, — барон тоже расплылся в улыбке и внезапно вытащил из-за спины букет, который всё это время довольно удачно прятал. — Прошу вас, Магали, примите этот скромный дар как признание вашего таланта.
Мег заворожённо уставилась на цветы. Второй раз в жизни она получала в подарок букет, и это чувство было необычным. И чертовски приятным. Она сунула нос в лилию, чтобы насладиться ароматом — и чихнула.
— Ой, простите, — сконфузилась она.
— Это из-за пыльцы, — пояснил барон, явно сдерживаясь, чтобы не рассмеяться. — Вы немного испачкались в ней.
Он протянул руку и пальцем коснулся её носа, провёл по щеке… Мег замерла, не зная, как себя вести. От этих лёгких прикосновений у нее закололо кожу; дыхание сбилось. Она почувствовала, как к лицу приливает кровь.
— Спасибо, — пролепетала она, глядя на мужчину снизу вверх.
В этот момент позади в коридоре раздался знакомый стук трости.
— Ох, это мама, — спохватилась Мег и, прижимая букет к груди, распахнула дверь в гримёрную — спугнув самозабвенно целовавшуюся там парочку. — Извините, я должна идти, — она неуверенно повернулась к барону. Надо с ним как-то попрощаться. Но как?
— Я понимаю, — серьёзно кивнул барон, хотя в глазах его плясали чёртики. — И понимаю, что это наглость с моей стороны, но, быть может, вы согласилась завтра поужинать со мной?
Мег совсем потеряла голову. Аристократ приглашал её так, будто она сама знатная дама. Хотя мог бы вести себя куда развязнее — в конце концов, кто она такая? Простая актрисочка.
— Я… я подумаю, — пообещала Мег, с быстротой молнии прокручивая в уме все варианты, как сбежать из-под бдительного ока матери.
Она уже скрылась в гримёрной, когда услышала позади негромкое:
— Меня зовут Робер.



* * * * *

Холод, адский холод забирался под самое сердце. И дело было вовсе не в том, что Эрик стоял на продуваемой всеми ветрами крыше.
Дело было в тех двоих, что целовались сейчас совсем рядом с ним, не замечая ничего вокруг.
Эрик вцепился зубами в собственную руку, глуша рвущийся наружу не то рык, не то рыдание. Больше всего на свете ему хотелось выскочить из своего укрытия и скинуть проклятого виконта с крыши. Но тогда он потеряет Кристину навсегда.
А может, он уже её потерял.
То, что должно было стать её — и его — триумфом, обернулось падением. Зачем, зачем он убил этого идиота Буке? Ведь он всё продумал: не внявшая предупреждению Карлотта физически не могла больше петь, и у директоров попросту не оставалось иного выхода, кроме как взять новоявленную дублершу. И публика, в прошлый раз принявшая Кристину благосклонно, теперь бы возвела её в ранг примы. А он сам, своими руками всё испортил. Один лишь взгляд в ложу №5 — и зрение заволокло алой пеленой. Эрик видел перед собой де Шаньи, видел его испуг, загонял его, как дичь, и испытал величайшее наслаждение, когда потухли ненавистные медные глаза. Когда виконт дёрнулся в последний раз — и умер.
Эрик почти не соображал тогда, что делает, а очнувшись, пришёл в ужас, поняв, что в порыве нахлынувшего безумия задушил ни в чём не повинного рабочего сцены.
И теперь пожинал плоды своей чудовищной оплошности. Он буквально подтолкнул Кристину в объятия виконта, этого напыщенного франта — а тот и рад: сыграл роль утешителя как по нотам.
Сердце снова зашлось дикой болью.
Нет, его падение началось еще раньше. Когда он не сумел побороть свой извечный страх, когда не справился со своей яростью, выплеснув её на ту, которую любил всей душой. И в тот миг — Эрик осознавал это со всей ясностью — он перестал быть для Кристины богом, ангелом — и стал обычным человеком. Идол упал со своего пьедестала, глиняные ноги подвели колосса. Эрик со стыдом вспоминал тот невнятный лепет, которым он пытался объясниться. На что он рассчитывал, на жалость? На понимание? От девушки, которая увидела его впервые в жизни?
Боже, каким он выставил себя идиотом!
Прижавшись лбом к статуе, Эрик всё-таки не выдержал и тихо застонал, тут же спохватившись и зажав рот ладонью. Кристина ничего не заметила, а вот де Шаньи встрепенулся — и посмотрел в ту сторону, где прятался Эрик, так, словно мог его видеть. Но секунду спустя отвернулся как ни в чём не бывало и собственническим жестом приобнял Кристину за плечи. Это выглядело так демонстративно, что Эрик снова заподозрил виконта в сверхъестественном чутье.
Виконт увёл Кристину обратно, в тепло и суматоху театра, и Эрик остался на крыше один.
И сорвался.
Он метался по площадке, вымещая гнев, злость и отчаяние на безразличных ко всему статуях. Не чувствуя ни боли в сбитых кулаках, ни холода, ни ветра — ничего, кроме сжигающего изнутри пламени. И неизвестно, чего больше было в этом пламени — страсти или ненависти.
Выдохшись, Эрик устало привалился боком к каменному постаменту. В груди было пусто, словно сердце и в самом деле выгорело дотла.
А в голове билась только одна мысль: он ещё отомстит. Кристина жаждет свободы — она никогда не будет свободна, и виконт её не получит. Пусть даже не старается.
Последнее слово останется за Призраком.



* * * * *

Карлотта громко и безутешно рыдала.
— Всё потеряно! Жизнь кончена! — всхлипывала она, и Убальдо неловко гладил её по спине, не находя слов утешения.
Да он и так знал наперёд, во что это выльется: в очередной скандал, где Карлотта будет обвинять во всём его. А второй раз за месяц он этого не вынесет.
Можно смириться с тем, что ты никогда не вернёшь прошлого, что пик твоей карьеры остался далеко позади. Можно привыкнуть всегда быть на вторых ролях, быть штатным любовником примадонны — хотя это был трудный путь для того, кому прежде было достаточно поманить пальцем, чтобы у него под окнами выстроилась толпа обожательниц и обожателей. Можно попробовать не обращать внимания на кровоточащую рану, которая вот уже восемь лет заменяет сердце.
Но невозможно привыкнуть быть виноватым.
— А вдруг я никогда не смогу больше петь? — жалобно спросила Карлотта, приподнимая голову и глядя на Убальдо отчаянным взглядом.
— Сможешь, — твёрдо ответил тот. — Доктор сказал, что это временно, и уже к утру всё пройдёт.
— Но свидетелем моего позора стал весь Париж! — воскликнула Карлотта. — Недоброжелатели наверняка уже радостно потирают руки.
— Не давай им повода.
— Ты прав, — Карлотта вновь улеглась на кровать, — пусть злорадствуют, пока могут, завтра я снова докажу, что никому не удастся сломить саму Карлотту Гуидичелли! Они ещё попляшут. Все они.
— Докажешь, обязательно докажешь, — убеждённо ответил Убальдо. — А сейчас тебе нужно поспать. Не доставляй им удовольствия видеть тебя уставшей и бледной.
— Да… да… — отозвалась Карлотта и решительно села. — Пойди позови служанку, пусть поможет мне раздеться.
Она подошла к туалетному столику и принялась снимать поплывший от слёз грим.
Убальдо верно расценил это действие как нежелание видеть его, и вышел из спальни, плотно прикрыв за собой дверь. Иногда ему казалось, что Карлотте давно уже не нужно его утешение, что в одиночку она справляется с неприятностями гораздо лучше. Что ей было бы куда проще и легче без него.
А в последнее время он думал, что так кажется не только ему.



* * * * *

Ришар Фирмен пребывал в ужасе. Он только что распрощался со следователем, и теперь трясущейся рукой наливал себе коньяк, расплёскивая дорогой напиток по столу.
— Успокойся, — на горлышке поверх его пальцев сомкнулась рука. — Мы сделали всё, что могли.
Жиль помог ему наполнить бокал и достал второй — уже для себя.
— Тело увезли? — глухо спросил Ришар, падая в кресло.
Жиль молча кивнул.
— Ты что-нибудь понимаешь? Ты понимаешь вообще, что тут происходит? Сперва эти дурацкие письма, безумные требования, потом прима теряет голос, потом вот это…
— Я знаю не больше твоего, — сказал Жиль, в два глотка осушая бокал. — Но мы же с самого начала понимали, что легко не будет. Помнишь, как мы открывали первое предприятие? Ничего не работало, всё летело в тартарары — а теперь его акции стоят столько, что мы можем позволить себе вообще не работать. Так что давай-ка успокоимся и всё хорошенько обдумаем.
— Что обдумаем? Это убийство? — Ришар потёр лоб и отставил в сторону нетронутый коньяк.
— Наши дальнейшие действия. — Жиль подошёл к нему и наклонился, уперевшись рукой в спинку кресла. — От де Шаньи будет мало толку, Рейе нам тоже не союзник, а балетмейстер, похоже, заодно с этим Призраком — уж больно много ей про него известно. Мы одни, Ришар, совсем одни. Как и тогда. Но мы ведь не сдадимся, верно? На нашей стороне опыт.
— Твои бы слова да богу в уши, — хмыкнул Ришар. — На самом деле всё не так уж плохо. Вернуть деньги за билет потребовала едва ли треть зрителей, а значит, убытки невелики. Но репутация театра подмочена. Как мы будем исправлять это?
Жиль пожал плечами:
— Будем держать лицо. Сделаем вид, что ничего особенного не случилось, а потом отвлечём внимание каким-нибудь помпезным событием.
Ришар задумался.
— Как насчёт того, чтобы устроить бал-маскарад? — наконец поинтересовался он.
Жиль просиял:
— Отличная идея. Как раз сам об этом только что подумал.
— Зачем нас двое? — улыбнулся Ришар и потянулся вперёд, чтобы поцеловать мужа.



* * * * *

Здание Оперы сияло огнями, обещая гостям роскошный бал. Из распахнутых настежь парадных дверей лилась музыка; слышался смех и звон бокалов.
Рауль оправил мундир и решительно прошёл внутрь. Грядущий праздник обещал развеять волнения последних недель, когда у него иногда опускались руки, и казалось, что весь мир ополчился против его невесты.
Да, он сумел настоять на своём. Хотя Филипп, услышав, что брат собирается привести в дом простолюдинку, буквально взвился до небес. Они очень долго и серьёзно говорили, Филипп приводил сотни аргументов, использовал весь свой авторитет, уповая на то, что после смерти родителей именно он был Раулю единственной семьёй.
И тогда Рауль взбунтовался. Он впервые в жизни возразил брату, напомнив, что главой их семьи с недавних пор всё же считается он — по праву альфы, и что сам будет выбирать, с кем связать жизнь.
— Мы проведём обряд крови, — спокойно сказал он, несмотря на то, что в душе вовсе не был настолько в себе уверен.
— И что это докажет? — прошипел Филипп. — Обряд может лишь подтвердить, подходит тебе эта женщина или нет. Но без омеги это всё не имеет смысла. Или ты уже нашёл, с кем разделишь свою великую любовь? — и он презрительно усмехнулся.
Рауль сжал кулаки, сдерживаясь, чтобы не закричать — и не дать понять тем самым, что Филипп прав.
— Мы найдём омегу, — заявил он, глядя брату прямо в глаза. — Но сначала будет помолвка.
Обряд прошёл успешно — в чём Рауль не сомневался: их с Кристиной кровь, слитая воедино в ритуальной чаше, не свернулась, сохранив цвет и консистенцию. Но Филипп был прав — этого было недостаточно, для женитьбы нужен был омега, а пока им пришлось удовольствоваться помолвкой. Правда, официально влюблённым давалось три месяца, чтобы выбрать подходящего обоим омегу, и Рауль не сомневался, что у них всё получится. В конце концов, их избранник не обязан быть идеальным. Для полноценного союза достаточно и двух совпадающих.
Кристина ждала его в холле — ослепительно прекрасная в нежно-розовом платье. Заметив Рауля, она с почти неприличной поспешностью бросилась ему навстречу.
— Я соскучилась, — шепнула она, когда он прижал её к себе.
— Я тоже, — отозвался он, пропуская через пальцы её роскошные локоны и с какой-то щемящей нежностью вслушиваясь в быстро-быстро стучащее у его груди сердце.
Кристина отстранилась и протянула ему руку:
— Идём к столам. Стыдно сказать, но я ужасно проголодалась — с утра маковой росинки во рту не было.
— Как же так? — с притворной строгостью покачал головой Рауль.
Кристина виновато потупилась.
— Я забыла пообедать, — призналась она и лукаво улыбнулась.
— О, это серьёзно. Идём скорее.
Рауль принял её руку — и с недоумением посмотрел на безымянный палец. Кольца на нём не было.
— Я не хочу пока афишировать помолвку, — пояснила Кристина, верно истолковав его взгляд. — Боюсь.
— Его? — глухо спросил Рауль, ощущая, как в нём снова просыпается гнев. Этот Призрак не дает им покоя, незримо присутствуя везде. Рауль был уверен, что и на крыше ему не показалось: зловещий соперник был там, слушая признания влюблённых.
— Его.
И это единственное слово словно бы приглушило все яркие краски сегодняшнего вечера, словно тень того, кого они оба избегали называть, накрыла театр своим крылом. Рауль встряхнулся.
— Мы не будем вспоминать о нём сегодня, — заявил он. — Идём, ты хотела поужинать.
Про себя же он в сотый раз повторил клятву: сделать всё, чтобы Призрак исчез из их жизни.



* * * * *

Воспользовавшись вызванной появлением Призрака суетой, Мег Жири тайком ускользнула от матери. Робер тоже был здесь — в костюме ворона — и сумел передать ей записку, когда они одновременно подошли к столу с закусками. В записке было только одно слово — «Гримёрная», и Мег быстро сообразила, что это место встречи. Время было не указано, да и не нужно: поискав глазами и не найдя барона среди гостей, она поняла, что тот уже ждёт её.
Шагая по коридорам, Мег хихикнула про себя, представляя их вместе. Не сговариваясь, они даже костюмы подобрали друг другу подстать. Это был хороший знак — Робер говорил, что подобные совпадения — признак подходящей друг другу пары. Правда, его муж, Тома, привлекал Мег куда меньше — худой, высокий, да ещё и кудрявый блондин, тот был полной противоположностью её возлюбленному. Но это было меньшее из зол, ведь была ещё и мадам Кастелло-Барбезак, хотя она почти и не выходила в свет из-за слабого здоровья. Но Мег верила в свою счастливую звезду и постоянно твердила себе народную мудрость: стерпится — слюбится. А у мадам слабое здоровье.
Перебирая в уме все предыдущие свидания с Робером, Мег не могла сдержать улыбку: тот знал столько всего интересного! Он много ездил по миру, собирая коллекцию древностей, рассказывал о стольких диких и невероятных обрядах… Даже поведал легенду о племени, где вовсе нет женщин, и детей производят на свет омеги. Конечно, это была всего лишь легенда, но сколько запретных и порочных мыслей она пробуждала…
Мег почувствовала, что её бросило в жар — как и в тот раз, — и ускорила шаг.
Аккуратно притворив дверь гримёрной, девушка обернулась — чтобы тут же попасть в объятия Робера.
— Какое же невыносимое мучение — видеть тебя так близко и не иметь возможности прикоснуться! — воскликнул он, но тут же приглушил голос: — клянусь, я весь вечер мечтал об этом.
— И мечта сбылась, — с улыбкой ответила Мег.
За прошедшие четыре месяца они так ловко научились избегать надзора её матери, что стали встречаться едва ли не каждый день. Робер даже отпускал шуточки, что теперь их легко примут в разведку любой страны — конспирацию они не нарушат.
Они встречались почти каждый день — но этого казалось мало. Как мало им казалось поцелуев и осторожных пугливых ласк, всегда с оглядкой, вздрагивая при малейшем звуке. И Мег хотела большего, она чувствовала себя готовой. Да, это неприлично, и мать осудила бы её, но если двое любят друг друга, что порочного может быть в том, чтобы закрепить эту любовь, чтобы по-настоящему стать одним целым?
Притворившись уставшей, она села на диванчик, одновременно смахивая на пол беспорядочно наваленные на него вещи — костюмеры, похоже, тоже усердно праздновали Рождество, забыв об обязанностях.
— Сядь со мной, — попросила Мег, искоса взглянув на Робера и выразительно похлопав по сидению рядом с собой.
Робер верно истолковал её намёк и поспешно опустился возле неё.
— Магали, ты прекрасна… я так люблю тебя… — он покрывал её обнажённую руку лёгкими поцелуями.
Мег прикрыла глаза от восторга. Конечно, она бы предпочла, чтобы всё произошло где-нибудь в роскошной спальне, на огромной и мягкой кровати, а не в тесной комнатке, пропахшей гримом, потом и дешёвым вином. Но матушка сегодня была особенно бдительна: она поставила бы на уши весь Париж, если бы обнаружила, что Мег нет в театре. А потом заперла бы своевольную дочь в танцклассе навсегда. Или хотя бы до того момента, как подыщет ей подходящих — с точки зрения мадам — мужей. Тут Мег вспомнила свои сомнения и открыла глаза.
— Робер, а как же Тома? Что мы будем делать? Ты откроешься ему? И как же ваша жена?
Робер слегка отстранился.
— Я всё улажу, — пообещал он, ласково проводя пальцем по её щеке. — Придумаю что-нибудь. Тебе не о чем волноваться, любовь моя.
И он действительно смотрел на Мег с такой любовью, с такой страстью, что та позабыла обо всех сомнениях. Она сама хотела этого, она пришла — и не отступит.
Прерывистое дыхание Робера возбуждало её, отзывалось в теле жаркой дрожью. Мег изнывала в сладкой тревоге. Спелёнатая тесным корсетом грудь ходила ходуном, внезапно ставшие невероятно чувствительными соски царапало кружевной тканью, посылая в низ живота импульсы нетерпения. Отчаянно хотелось избавиться от одежды, прижаться горячей кожей — всем телом — к телу Робера, наверняка столь же горячему, но это бы заняло слишком много времени, да и матушка заметила бы, что корсет зашнурован по-другому.
Робер приник к её губам, впился в них требовательным поцелуем, точно стремясь до капли выпить сотрясающее её вожделение — требовательное, подступающее всё ближе, почти невыносимое. Мег запрокинула голову, отвечая на поцелуй, слегка прикусила нижнюю губу мужчины и была вознаграждена громким стоном. Робер одним движением задрал её юбки и щекочуще провёл ладонями по открывшимся бёдрам, и даже сквозь чулки Мег ощутила, что его кожа и в самом деле горяча, что она буквально обжигает. Робер желал её так же отчаянно, и от этого в груди стало больно…
Мег притянула его, опрокинула на себя, вжимаясь пахом в его пах, бесстыдно потёрлась о твёрдую выпуклость и едва не замурлыкала, как кошка. Робер задохнулся и зажмурился, неловкой рукой скользнул вниз, расстёгивая пуговицы. С его губ сорвалось проклятие — кажется, у него плохо получалось. Мег улыбнулась и тоже просунула руки между их телами. Её тонкие пальчики справились в считанные секунды, и вот она уже чувствовала под рукой бархатную упругую кожицу мужского органа. Она не была такой уж неискушенной — другие балерины частенько обсуждали «это», нимало не стесняясь своих юных товарок, да и сама она, бывало, подглядывала за переодевающимися актерами, но от одного прикосновения к плоти её буквально раздавило каким-то диким, животным желанием. Рука, словно живя отдельной жизнью, провела по всей длине члена, по каждой выступающей венке, по гладкой головке, дотронулась до венчающего её отверстия, размазывая выступившую из него жидкость… Робер застонал ещё громче, почти зарычал, и у Мег свело живот, в паху отчаянно заныло. Она сама уже истекала соками, пропитывающими тонкую ткань её панталон.
— Я… больше не могу, — прохрипел Робер на ухо Мег и, резко раздвинув ей ноги, толкнулся вперёд.
Мег ахнула от неожиданного ощущения заполненности. Робер был в ней, и это было так правильно, словно именно этого она ждала всю жизнь — принадлежать кому-то, стать одним целым. Почти теряя сознание от острого, невозможного возбуждения, она качнулась в такт движениям Робера и сразу попала в ритм. Её бёдра взлетали в воздух, Мег подавалась вперёд с неистовой силой, стремясь принять своего мужчину до конца. Дрожь волнами пробегала по её телу, щекоча колени и пах, набухшие соски добавляли в экстаз пронзительные нотки боли. Мег обхватила торс Робер ногами, сцепила их у него на пояснице, чтобы он был близко, ещё ближе, ещё глубже, ещё-о-о…
В какой-то момент Мег окончательно потерялась в охватившем её наслаждении. И вдруг её сотряс резкий спазм. Она растерянно распахнула глаза, прислушиваясь к новым ощущениям. Там, внутри, будто разбуженная толчками Робера, просыпалась её женская суть. Мег снова чувствовала головку его органа в себе, но не так, как под пальцами, — она не могла придумать этому названия. Нечто внутри неё растягивалось, раздавалось, обхватывая член Робера, будто всасывая его в себя, и это было чертовски болезненно.
Мег хватала ртом воздух, выгнувшись дугой, а Робер гладил её по волосам, бормоча какую-то нелепость:
— Сейчас всё пройдёт, потерпи, пожалуйста, всё пройдёт…
Наконец пытка кончилась, вновь сменившись волнами наслаждения, расходящимися от паха. Но сквозь пелену слабости, буквально распадаясь на куски от подступающего экстаза, Мег внезапно увидела лицо Робера. Оно было искажено гримасой боли, точно он терпел невыразимую муку. Мег в испуге попыталась отстраниться, но не смогла. Они действительно были слиты воедино.
— Робер… — прошептала она и скользнула за грань.
Удовольствие было невероятным, казалось, человеческое тело неспособно вытерпеть такое; внутри всё пульсировало, сжимало ставший ещё толще член. Робер вскрикивал так, будто его сжигают заживо, и невозможно было понять — от боли или от такого же удовольствия. Но вот он замер, вытянувшись в струну: все мускулы сведены от напряжения, — и бессильно сполз с Мег, опустившись прямо на пол.
— Что… что это было? — прошептала пришедшая в себя Мег. Она никогда не слышала от соседок по спальне о подобном. Разве что… Глаза Мег расширились. — Робер, ты передал мне плод? — неверяще спросила она.
— Прости, прости меня, — сбивчиво залепетал Робер, утыкаясь лбом в её колени. — Аннук не может выносить дитя, как бы мы не старались, как бы мы не оберегали её, она всё равно скидывает.
— И вы решили найти ребёнку другую мать? — прошипела Мег, отпихивая его от себя. — Ты подлец и негодяй, Робер. Небось, и Тома всё знает? — из глаз её брызнули злые слёзы. — Ты же говорил, что любишь меня. И всё это ложь?
— Нет, нет, — умоляюще зачастил Робер, снова подползая ближе, — я правда люблю тебя. Аннук с Тома пара, а я… Я полюбил тебя с первого взгляда, я хотел быть с тобой, а потом Тома всё узнал… Я думал, он будет в ярости, но он предложил использовать тебя. Он меня заставил, — жалобным тоном закончил Робер.
— Убирайся! — рявкнула Мег, вставая и оправляя помявшиеся юбки. — Видеть тебя не желаю!
— Магали, выслушай меня, прошу. — Робер тоже поднялся с колен. — Никто ничего не узнает. У нас есть имение за городом, когда придет срок, ты уедешь туда, родишь ребёнка, и мы выдадим его за ребёнка Аннук. Тома согласен, чтобы мы с тобой жили вместе. Тайно, конечно, но разве это важно? И он заплатит тебе, купит дом, собственный экипаж — всё, что пожелаешь…
— Убирайся, — повторила Мег, — или уйду я.
Не в силах больше сдерживаться, она бросилась к двери и выскочила в коридор. Ей вслед неслись растерянные возгласы Робера, а она хотела лишь одного — оказаться от него как можно дальше, не слышать этого лживого голоса.
И ногтями выдрать из своего чрева чужого ребёнка, а из себя — эту проклятую любовь.



* * * * *

Сон не шёл к Кристине: она ворочалась с боку на бок, сбивая постель, но неугомонная память всё прокручивала и прокручивала перед глазами события этого вечера. Что-то виделось нечетко, но некоторые эпизоды казались яркими вспышками. И всё повторялись, повторялись…
Вот они смеются и танцуют с Раулем, и он нежно целует её, ласково убирает с её лица выбившуюся прядь, и ей так хорошо, так спокойно. Как будто нет никакой угрозы, и незримая чёрная тень не нависает над ними своими призрачными крыльями. Шампанское пузырилось в бокалах, пузырилось в горле Кристины, и эти покалывающие пузырьки будто наполняли её, делая лёгкой, подобно пёрышку.
И в самый разгар непринуждённого веселья, всеобщего праздника пришёл гость, которого никто не приглашал.
Призрак Оперы.
От одного его появления словно потускнели все люстры и канделябры, а огромный холл театра разом стал маленьким, низким и неуютным. Эта навалившаяся на плечи тяжесть заставила всех пригнуться, ссутулиться и замереть в суеверном ужасе перед негласным хозяином Опера Популер. Хотя он и не делал ничего особенного.
Он просто стоял на лестнице, резко выделяясь своим алым костюмом на фоне белого мрамора и позолоты.
Но гости притихли и заворожённо смотрели на него, не смея шевельнуться. Только Рауль ободряюще погладил Кристину по плечу и куда-то ушёл. В душе шевельнулась обида. Сбежал! Бросил её наедине со страхом… и сомнением. И странным тянущим чувством где-то в самой глубине отчаянно колотящегося сердца.
Призрак насмехался над ними, осыпал язвительными словами. Не забыл он и про Кристину, уколов её намеком на то, что она так быстро отреклась от своего бескорыстного учителя… и вдруг осёкся, разом растеряв весь свой апломб. Призрак смотрел на неё, тяжело дыша и сглатывая, и Кристина подумала, что он похож на впервые влюбившегося юнца. И ещё подумала, что, наверное, так оно и есть.
Но это была последняя её связная мысль.
Потому что потом она посмотрела ему в глаза. И в этом расплавленном золоте плескалась такая необъятная тоска, такая любовь… Призрак словно бросал вызов миру, заявляя во весь голос: смотрите, я тоже могу любить! Я имею право любить! И не смейте мне в нём отказывать.
Тянущее чувство в сердце стало невыносимым, точно нарыв, прорываясь сладкой болью…
Где-то в этот момент они оба забыли, как дышать.
Словно сомнамбула, Призрак шагнул к ней, и Кристина, точно под гипнозом, качнулась вперёд. Казалось, что меж их глазами натянулась прочнейшая в мире струна, которую невозможно разорвать людскими силами. Они шли навстречу друг другу в этом остановившемся времени, в растянувшемся до толщины волоса мгновении. И никто не смел остановить их, в изумлении наблюдая этот странный почти-ритуал.
Внезапно Призрак опустил взгляд и вздрогнул. Кристина тоже вздрогнула, стряхивая с себя наваждение. Она поняла, что он заметил кольцо, и, когда он покосился на её левую руку, ей показалось, что даже сквозь атлас перчатки Призрак видит белый шрам, знак помолвки. Кристина неосознанно прикрыла запястье. Шрам горел, будто Призрак обжёг его одним своим взглядом.
Призрак резко выбросил вперед руку, сорвал с Кристины цепочку с кольцом — и, кажется, ободрал при этом кожу на шее.
— Ты принадлежишь мне! — прорычал он и исчез в дыму и языках пламени, как и полагается потустороннему созданию.
Следом за ним бросился невесть откуда взявшийся Рауль — Кристина только успела мельком увидеть, что теперь на её женихе красуется перевязь со шпагой. Он что, бегал за оружием?
Кристина не находила себе места, опасаясь самого скверного исхода, но всё обошлось. Рауль вернулся через час, хмурый и неразговорчивый, и сказал, что этой ночью он собирается ночевать у неё под дверью, оберегая её сон.
А сна не было.
Потому что, закрывая глаза, Кристина видела не медный блеск глаз Рауля, а яркое золото. И ей казалось, что она предаёт саму себя. И кого-то из них.
А может, их всех.



* * * * *

Из-за крохотного прозрачного оконца доносились приглушённые голоса. Не все слова можно было разобрать, но Эрик и без того знал, о чем говорят эти двое. Антуанетта, его верная Антуанетта, спасительница, рассказывала виконту историю о «ребёнке Дьявола».
Предавала Эрика.
Он уткнулся горячим лбом в спасительную прохладу стекла и зажмурился. Это было так унизительно, что его тайну раскрывают этому высокомерному юнцу. Но ещё унизительнее было стоять здесь, во тьме, и неосознанно вглядываться в лицо де Шаньи, ища там… сострадание? Знак того, что тот понял Эрика? Что хоть кому-то не всё равно?
Напрасно.
Как напрасно и напоминать себе всякий раз о милосердии Нетты, которое уже истрепалось, как старое одеяло, и в которое нельзя, как прежде, укутаться, как в броню, против внешнего мира. Которое уже нельзя, подобно штандарту, держать перед собой, как бы говоря: не все видят во мне зло. Потому что я не зло. Я такой же, как вы, из плоти и крови. И пусть плоть моя не столь совершенна, как ваша, но в груди моей бьётся такое же сердце, и я, как и вы, был рождён обыкновенной женщиной. Я не чудовище и не зверь, но я так привык, что меня им считают, что готов убить за косой взгляд.
Может быть, если бы Кристина была с ним, Эрик смог бы всё преодолеть. О да, он бы смог. Он бы даже вышел к миру с открытым лицом, потому что нет прочнее брони, чем любовь. И одно лишь осознание того, что тебя любят, что тебя любит та, которую сам ты боготворишь, способно примирить и с косыми взглядами, и с шёпотом за спиной. Потому что всё это уже не ударит, не ранит тебя.
Не дождавшись завершения разговора, Эрик ушёл. Сбежал в родное подземное логово.
Оказавшись среди знакомых стен, где он прятался, как улитка в раковине, Эрик быстро избавился от костюма и смыл грим. Маска в виде черепа весело скалилась на столике, плащ лужей крови растёкся на каменном полу…
Эрик встал — и как был, в одном белье, — подошёл к ростовому зеркалу, завешенному покрывалом. Это зеркало всегда было для него чем-то вроде исповедника: в него Эрик выкрикивал мольбы и угрозы, ему жаловался и рассказывал о своих надеждах. Вот и теперь он сдернул покрывало — и тут же привычно потянулся прикрыть рукой лицо. Но в последний момент передумал и принялся раздеваться догола. Закончив, Эрик вытянулся во весь рост, старательно удерживая руки по бокам и запрещая себе прикрываться.
Перед собой надо быть честным.
Эрик смотрел на себя бесстрастно и оценивающе. Пожалуй, если бы не лицо, его можно было бы счесть нормальным мужчиной. Высокий, мускулистый, но не пухлый, широкие плечи, узкие талия и бедра, длинные стройные ноги. Наверное, его фигуру можно назвать даже красивой — если верить трактатам по медицине и художественным романам. Да и по мужской части природа его не обделила. А золотые глаза альфы ещё прибавили бы веса у дам.
Если бы не его лицо.
Самое ужасное, что если взять небольшое зеркало и приложить к лицу так, чтобы оно закрывало левую его часть и отражало правую, в большом зеркале из двух половинок собиралось вполне обыкновенное лицо с прямым ровным носом, резко очерченными губами, гладким высоким лбом… Возможно, кое-кто счёл бы его приятным. Но действительность не была столь приятна.
Эрик вглядывался в переплетение неровностей, что заменяло ему левую сторону лица, заставлял себя смотреть — и не мог не сравнивать себя с красавчиком-виконтом.
Конечно, куда подземной твари тягаться с молодым аристократом…
Со стоном он поднял покрывало и снова занавесил зеркало.
Можно бороться с целым миром, можно даже попытаться победить. Но нельзя бороться с собой.
Вытянувшись на кровати, Эрик прикрыл глаза, и сразу же под веками возникла картинка: Кристина смотрела на него, смотрела без отвращения, и в её глазах читалось нечто странное. Сомнение, колебание… интерес.
Тело вновь зажило своей жизнью, но теперь руки потянулись вниз, туда, где при одном только воспоминании о влажных карих глазах разливалось вожделение.
Пальцы легко порхали по вздыбленному стволу, лаская его, пробегались по всей длине до основания и возвращаясь к обнажившейся головке.
Эрик давно уже не избегал этого считавшегося постыдным занятия — после того, как прочёл однажды статью, где увешанный регалиями профессор писал, что длительное воздержание для мужчины гораздо губительнее, нежели этот, столь малозначимый, грех. Вроде бы статью потом осудили, а профессора предали анафеме, но Эрик запомнил, и всякий раз, когда накатывало нестерпимое желание, говорил себе, что это — такая же забота о своем теле, как и обычные физические упражнения. И если его лицо внушает ужас и отвращение, то пусть хотя бы всё остальное будет нормальным.
Во рту пересохло, видимо оттого, что дышал с открытым ртом, перед глазами плыли картинки, которые услужливо подсовывало воображение: Кристина, лежащая под ним и покорно принимающая в себя, её обнажённое тело, молочно-белое и гладкое, нежная кожа… Эрик часто задышал и быстрее заработал рукой. Другая рука бессознательно комкала, скручивала простыню. По телу разбегались пульсирующие искры, казалось, что всё его естество сосредоточилось между ног, где рождалось нечто огромное, жаждущее выхода. И в последний миг, когда волна наслаждения чуть отступила, чтобы накрыть его с головой, Эрик увидел перед собой совсем другое лицо, не Кристину. Медные, почти уходящие в красное глаза заглянули в самую душу, хотя в жизни они никогда не стояли так близко, чтобы разглядеть друг друга. Ноздрей коснулся знакомый пряный запах.
Внутри что-то глухо застонало смутным неприятием происходящего, закричало, корчась в размытых водах ненависти. Но эти вопли потонули в мареве экстаза — дикого, ликующего, беснующегося пляской сладких судорог и настоящего крика.
Обессиленный, Эрик откинулся на подушки, смутно удивляясь, что простыня под ним кажется слишком влажной, но это сейчас волновало его меньше всего. Разум Эрика категорически отказывался признавать тот безумный факт, что он только что излил семя, видя перед собой лицо виконта де Шаньи.



Продолжение в комментариях...


* * * * *


@темы: Фанфики и переводы, ФБ, Призрак Оперы, Муки творчества, Моя трава, Важнейшее из искусств, Батлер, Алмазные британцы

URL
Комментарии
2013-10-31 в 20:31 

+Lupa+
Эгоистичная веселая сволочь. (с)К. // Все думают, что я - циничная прожженная стерва, а я - наивный трепетный идеалист. (с)Соломатина
Читать дальше

URL
2013-10-31 в 20:32 

+Lupa+
Эгоистичная веселая сволочь. (с)К. // Все думают, что я - циничная прожженная стерва, а я - наивный трепетный идеалист. (с)Соломатина
Читать дальше

URL
2013-10-31 в 20:33 

+Lupa+
Эгоистичная веселая сволочь. (с)К. // Все думают, что я - циничная прожженная стерва, а я - наивный трепетный идеалист. (с)Соломатина
Читать дальше

URL
2013-10-31 в 20:34 

+Lupa+
Эгоистичная веселая сволочь. (с)К. // Все думают, что я - циничная прожженная стерва, а я - наивный трепетный идеалист. (с)Соломатина
Читать дальше

URL
Комментирование для вас недоступно.
Для того, чтобы получить возможность комментировать, авторизуйтесь:
 
РегистрацияЗабыли пароль?

Мамаша Дорсет

главная